На фоне продолжающейся войны России против Украины всё чаще появляются оценки состояния российской экономики. В частности, влиятельные западные СМИ, такие как The Economist, отмечают, что, несмотря на существенные трудности, российская экономика пока не пережила обвального падения, как это прогнозировалось ранее. В то же время украинские удары по нефтеперерабатывающей инфраструктуре, логистике и военным объектам, а также ужесточение санкций создают дополнительное давление. В публичном пространстве активно обсуждаются проблемы с топливом, бюджетный дефицит и признаки локальных кризисов в регионах РФ. Это порождает дискуссию о том, приближается ли российская экономика к системному обвалу или речь идет лишь о постепенном истощении.
Интернет-издание From-UA.org попросило прокомментировать эту информацию украинского политика, народного депутата Украины III–IV созывов Степана Гавриша и, в частности, ответить, наблюдается ли сегодня реальный обвал российской экономики на фоне войны и санкционного давления, или это лишь призрачная угроза:
— Российская война в Украине вообще не была стратегически проработана не только военными, но и московскими политиками. Путин рассчитывал на молниеносную войну и был обманут как частью своего окружения, так и украинскими вассалами, которые в значительной степени контролировали значительную часть украинской политики. Им казалось, и они передавали это в Кремль, что Украина скорее российская, чем европейская. Для этого они использовали эффект прежней победы Януковича и кризис между востоком и западом, который в свое время привел к Майданам, но, как им казалось, существенно не изменил ментальное состояние украинцев.
Более того, они исходили из того, что нация ещё не сформировалась, что существует некая «Малороссия» и колеблющееся украинство, которое хочет и в Европу, и в то же время стремится в Россию, а параллельно не хочет быть ни с кем. Однако война на истощение ведётся не только военными средствами — это также война экономик и война идеологий.
Если, например, боевые действия оказываются недостаточно эффективными и стороны вступают в позиционную фазу, когда продолжать наступательные или даже активные оборонительные действия становится сложно, возникает своеобразный военный тупик. В такой момент любые достижения обходятся значительно дороже, чем собственно военная пауза, когда наступательные эффекты затухают до минимума, а оборонительные успехи также носят минимальный характер. Тогда ключевую роль играют именно война экономик и война идеологий. И если маленькая страна, более слабая страна-жертва, выиграет войну экономик и идеологий, то войну оружия агрессор неизбежно проиграет.
— Является ли это именно той фазой, которую мы наблюдаем сейчас в войне РФ против Украины? Означает ли это, что Россия в настоящее время находится в слабом и уязвимом положении?
— В данном случае складывается именно такая ситуация, когда российская экономика проигрывает войну. И вовсе не потому, что Украина активно и чрезвычайно эффективно начинает наносить удары по ключевым узлам, определяющим промышленный ритм экономической жизни — по нефтяным центрам, логистическим узлам, по заводам, производящим не только военную, но и гражданскую продукцию (таким как завод «Азот» и другие), а также по экономическим центрам, дестабилизирующим систему управления. Понятно, что в этом контексте чисто военного давления на Россию недостаточно для подрыва её экономики.
Главным фактором являются международные западные санкции, число которых только растёт. Именно совокупность этих факторов — активное нанесение ударов по экономическим центрам России (прежде всего в европейской части, где расположена основная промышленная база) и западные санкции — приводит к тому, что российская экономика не просто слабеет, она начинает задыхаться, ей не хватает кислорода.
За первые 3–4 месяца этого года дефицит федерального бюджета РФ достиг 6 триллионов рублей, что составляет почти 66 миллиардов долларов. По сути, это уже на 50–55% превышает дефицит, заложенный в бюджет российским правительством. Причем около 60 регионов РФ в настоящее время являются дефицитными. Именно в этих 60 регионах из-за украинских ударов сегодня фактически отсутствует регулярный доступ к топливу — дизельному топливу, бензину и авиационному керосину.
Кроме того, Фонд национального благосостояния России, являющийся основным источником финансирования федерального бюджета, по сути, сократился с довоенных 6,8% до нынешних 1,8%. Это критический уровень, который вынудил Кремль покрывать огромные дыры за счет внутренних заимствований, то есть путем выпуска государственных облигаций на внутреннем рынке. Цена этих облигаций значительно выше, чем в Украине — их доходность составляет до 16%. Если в Украине она составляет 5–7%, то в России — 16%.
Однако особый интерес к этим облигациям отсутствует. Если украинские облигации защищены западными заимствованиями и вливаниями Запада в нашу экономику (кредит в 90 миллиардов долларов позволяет инвесторам чувствовать себя свободно и понимать, что средства вернутся), то в России ситуация вызывает большое недоверие из-за существующих рисков. И это, конечно, свидетельствует о невероятно острой нехватке ликвидности.
— А какова сейчас ситуация с нефтью в Российской Федерации?
— Речь идет о главной артерии российской экономики — нефти. Ожидания Кремля, связанные с войной в Иране и временным снятием ограничений на лицензии на продажу Россией морской нефти (доходы от которой приносили бюджету примерно 70 % от этой сферы), не оправдались. Россия не смогла накопить достаточное количество доходных активов в бюджете за счет продажи нефти в тот период, пока американцы не продлили лицензии до момента подписания меморандума с Ираном. Это привело к тому, что Россия продолжает страдать.
Здесь наблюдается чрезвычайно интересный эффект, когда «маховик» кризиса одновременно запускает другие «красные сигнальные лампочки»: инфляцию и девальвацию рубля. Как бы ни поддерживалась валюта за счет печатания денег Россией, она довольно быстро обесценивает рубль. Сегодня он уже не может свободно конвертироваться на международных рынках для закупок любой продукции.
— Создается впечатление, что в российской экономике одна проблема лавинообразно вызывает следующую, провоцируя новые волны кризиса. Каково Ваше мнение по этому поводу?
— Конечно. Это вызвало интересный эффект ускорения накопления самих условий кризиса, когда ситуация становится всё менее контролируемой. На главу Центробанка России Эльвиру Набиуллину оказывают личное давление, чтобы она снизила учетную ставку на 1 %, но она отказалась и снизила её лишь на 0,25 %. Это был чисто компромиссный шаг навстречу Путину, поскольку повышение доступности кредитов и расширение денежной базы для инвестирования в дефицитные сектора экономики — это его личная позиция.
В настоящее время из 28 отраслей российской экономики 22 находятся в глубоком кризисе. Это связано не только с отсутствием доступа к необходимым ресурсам, часть которых является импортной, но и с огромной нехваткой средств. Предприятия не могут взять кредиты, поскольку все деньги идут на военно-промышленный комплекс. Эти кредиты чрезвычайно дороги, возвращать их трудно, из-за чего в России наблюдается колоссальный кризис ликвидности и кризис кредитного портфеля.
Второй фактор — это острый дефицит рабочей силы. Как бы Россия ни преуменьшала свои потери на фронте, они уже приближаются к 1,5 миллиона человек. И это не просто люди, получившие лёгкие ранения и способные вернуться к работе за верстаками. Это тяжелые потери, поскольку 70–73% из них являются летальными. То есть фактически на данный момент убито около миллиона россиян. Это свидетельствует о том, что Россия столкнулась с всеобщим мобилизационным кризисом.
С одной стороны, мобилизация могла бы обеспечить личный состав для фронта, но Кремль не может пойти на это, поскольку пришлось бы отбирать трудовые ресурсы из городов и крупных промышленных центров, где работают оборонные предприятия. С другой стороны, России придется осознать, что она не способна справиться с войной в её иной форме. Ход боевых действий теперь определяют не атаки живой силой, дивизиями, армиями или даже бригадами и батальонами, а принципиально иной технологический уровень — война машин. Сегодня солдат, не говоря уже о технике или пехоте, которая идёт рядом или атакует отдельно, просто не может продвинуться через зону смерти. Война изменила свой характер. Сама по себе живая сила, которую нет времени научить воевать с использованием современной техники, не дает России никаких перспектив. Это создает мобилизационный и стратегический тупик внутри РФ.
Кроме того, мобилизационный тупик усугубляется тем, что огромное количество российских граждан, обладающих профессиональными инженерными знаниями, уехало за пределы страны и теперь работает в других государствах. В Россию они уже не вернутся, ведь у них есть высокооплачиваемая работа и защита со стороны правительств, нуждающихся в квалифицированных кадрах. Мобилизовать и быстро обучить новых инженеров и специалистов тоже нет времени.
В то же время между «башнями Кремля» идет жестокая война. Часть воинственных «ястребов», которые ни при каких условиях не согласны на поиск мирных точек соприкосновения в войне с Украиной, требуют тотальной мобилизации, увеличения выпуска военной продукции и направления всех финансовых средств на эти цели. Другая же часть требует возвращения к стратегии экономического развития России.
Недавняя статья в The Economist показывает, что западные экономические и финансовые аналитические центры прогнозируют для России максимальный рост в следующем году на уровне не более 1 % ВВП. Думаю, что эта цифра значительно завышена. Наиболее оптимистичный, средневзвешенный прогноз гласит, что Россия сможет достичь роста не более 0,5% ВВП.
Учитывая, что нефтяные доходы России в первом квартале упали примерно на 45–46 %, нефтяные санкции против теневого танкерного флота ужесточаются, а количество нефти на мировом рынке растёт благодаря открытию Ормузского пролива и увеличению поставок из США (которые сейчас поставляют 12 миллионов баррелей нефти, что значительно превышает показатели всех других поставщиков вместе взятых, включая Саудовскую Аравию, страны ОПЕК, Ирак, Иран и Венесуэлу), вскоре цена на нефть может упасть ниже 45 долларов за баррель. При этом себестоимость российской нефти составляет 47 долларов за баррель.
Таким образом, в таких условиях Россия не может рассчитывать на рост доходности ни государственного бюджета, из которого финансируется война, ни главных касс РФ, которые контролируют в первую очередь олигархи. Эти активы олигархов Путин может изъять или взять в виде своеобразного кредита в обмен на разгосударствление остальных государственных предприятий и крупных объектов собственности для пополнения Фонда национального благосостояния. Россия вынуждена увеличивать расходы на войну. Сейчас, по данным The Economist, они составляют более 40%, а по данным Института изучения войны — уже более 50%, и эти расходы будут только расти. Выдержать такую конкуренцию с западной экономикой Россия просто не способна.
— То есть речь идет о классической войне на истощение? Кто, по вашему мнению, побеждает в этом противостоянии прямо сейчас — Россия или Украина?
— Да, здесь вновь прослеживается важный и чрезвычайно интересный исторический эффект войны на истощение, а именно в экономическом аспекте. Он связан с тем, что нынешняя война, собственно, как и Первая мировая, полностью изменила технологический уклад боевых действий с внедрением танков и самолетов. То есть в войну вступили машины, когда вооруженные силы не просто противостояли друг другу на так называемом «Марсовом поле», а бои велись хаотично на тех плацдармах, которые определялись генеральными штабами как наиболее перспективные для прорыва в центр противника.
В нашем случае война полностью изменилась, она стала войной высоких технологий, то есть войной высокой экономики. Сегодня ведётся именно такая война. Россия закупает немецкие и американские станки, оборудование в Нидерландах, Японии через частные китайские компании, но это оборудование устарело примерно на 15–30 лет. Если говорить о нынешнем времени, когда Тайвань уже выпускает чипы размером 2 нанометра, то в России для «Искандеров», других баллистических и крылатых ракет или авионики используют микросхемы, закупленные на третьих рынках — из холодильников, посудомоечных машин и телевизоров. Возможно, они добывают и промышленные чипы, но они не приспособлены для управления искусственным интеллектом (ИИ) или машинным зрением. То, что российские технологи и учёные пытаются объединять их в единые матрицы управления оружием, означает лишь одно: эта система носит искусственный характер, и поставить её на серийный военный конвейер невозможно.
Запад, в свою очередь, сегодня поставил войну на конвейер. Крупные американские, европейские и британские оборонные компании работают в Украине, как в огромном производственном цехе и на полигоне. Здесь одновременно испытываются новые разработки, в том числе военные гуманоиды, беспилотные системы, системы преодоления российской ПВО и навигации. С другой стороны, происходит доработка этих систем до более совершенного состояния, выявляются допущенные ошибки, а недостатки оперативно устраняются. Компания Palantir и другие применяют сегодня передовые системы управления оружием с использованием ИИ. Мы об этом мало знаем, и об этом мало пишут, но, судя по изменившейся тональности Вашингтона, позиции президента Трампа и изменению настроений в дискуссиях европейских военно-политических кругов, мы понимаем: ситуация на поле боя развивается не в пользу России, и это было очевидно ещё вчера.
Поэтому вывод американцев (прежде всего в Пентагоне) и европейских военно-политических кругов о том, что Украина перехватывает инициативу, свидетельствует о главном: Украина сегодня фактически встроена в новую индустриально-технологическую базу гонки вооружений Запада. Эта гонка вооружений выдвигает Украину на передний план, делая её ключевым элементом и носителем этого оружия в современных условиях. Неслучайно Южная Корея сегодня изменила свою стратегию обороны и готовит закон, чтобы перевести собственную армию на систему, которую использует Украина. 500 тысяч южнокорейцев будут служить в армии, которая будет управлять дронами.
— Вы подчеркиваете, что Россия проигрывает эту экономическую гонку. Но возможен ли в итоге внезапный обвал российской экономики?
— Здесь есть две проблемы. Первая связана с тем, что такой обвал никогда нельзя спланировать заранее. Так было во время Крымской войны, когда крах российской экономики привел к тому, что Николай I не выдержал и умер, оставив фактически разрушенную Россию следующему царю, который долгое время проводил реформы, чтобы вывести ее из тупика. Но в тот период существовала единая система, в которой королевские и царские семьи имели общую генеалогию, соблюдали соответствующие протоколы и умели договариваться между собой. Поэтому Россия смогла выжить тогда, но не смогла выжить в 1917 году, когда истощение экономики Первой мировой войной привело к Октябрьскому перевороту и приходу к власти большевиков. Можно вспомнить и пример кайзеровской Германии — самой сильной на тот момент империи на континенте, которая истощилась, и её падение произошло молниеносно, запустив революционные процессы.
Поэтому в этом плане вряд ли стоит ожидать длительной и медленной эволюции российской экономической системы с отрицательным знаком. Тем более что у неё есть значительный запас ресурсов, чтобы не погибнуть окончательно. Она умеет выживать в кризисах, поскольку значительная часть этой экономики находится в частных руках. Ее владельцы, крупные олигархи, только богатеют — согласно докладу генсека Компартии РФ, которая сохраняет влиятельные позиции в российском политикуме, к 100 существующим миллиардерам за прошлый год прибавилось еще 50. То есть на войне появилось еще 50 новых миллиардеров. Понятно, что все эти люди готовятся к кризису, и классического экономического коллапса может и не произойти.
Суть кризиса будет заключаться не в том, что вдруг остановится вся экономическая машина России, а в том, что её политическая машина больше не сможет предоставлять экономической системе никаких стимулов, идей или возможностей для развития. Политическая машина будет уничтожена. Этот кризис может привести именно к политическому перевороту, к уходу от власти Владимира Путина, и тогда война сама по себе закончится.
Есть и второй эффект в разговорах о возможном обвале российской экономики. О нём, к сожалению, мало пишут, хотя он является главным. Этот эффект связан с тем, что Россия обладает едва ли не крупнейшим в мире арсеналом ядерного оружия, превышающим даже запасы США. Поэтому Запад — и не только Америка, но и все ядерные страны — абсолютно не заинтересован в том, чтобы произошел неконтролируемый обвал РФ. Неслучайно сейчас ведутся закрытые секретные переговоры. Трое послов — представители Великобритании, Германии и Франции — ездили на переговоры не к Ушакову, а к заместителю главы администрации Путина, чтобы согласовать пункты, по которым можно двигаться к мирным переговорам. Лично с Ушаковым вели переговоры представители команды председателя Совета ЕС Кошти. До сих пор продолжаются дискуссии о назначении единого представителя от ЕС для возможных переговоров с Путиным.
Путин недавно неожиданно заявил, что готов к переговорам. То, что он назвал условием, — Стамбульские протоколы (которые в свое время были заверированы Арахамией с украинской стороны и Мединским с российской при посредничестве Абрамовича), — не означает, что он будет настаивать на этом до конца. Это лишь повод для начала процесса. Заявление Польши, прежде всего Дональда Туска, о том, что Варшава хочет участвовать в таких переговорах, иначе признает их недействительными для себя, свидетельствует об одном: переговоры близки. И они близки именно потому, что Путин понимает — экономическую войну с Украиной и Западом он уже проиграл.
Даже если он до сих пор пытается наступать в районе Лимана, Константиновки и в других местах, экономический раунд проигран. Об этом свидетельствует и наращивание украинских беспилотных атак так называемыми «мідл-страйками» и «діп-страйками» на средние и глубокие дистанции до 200 километров. Фактически речь идет о полном перекрытии логистики в Крым. Объявленная Президентом 40-дневная операция по Крыму должна привести к уничтожению основных военных центров, баз сопротивления и превратить Крым в изолированный остров. Это далеко от прежней идеи Аксенова об «Острове Крым», который мог бы стать зоной «порто-франко», но процесс движется именно в этом направлении.
Дальнейшее ужесточение западных санкций (а Трамп уже заявил о готовности обсуждать их, и в США уже готовятся совместные законопроекты республиканцев и демократов) также оказывает давление на Кремль. Думаю, в ближайшее время будет объявлен следующий пакет санкций ЕС. Несмотря на позицию Болгарии и Венгрии, они, скорее всего, будут согласованы. У Путина остается критически мало возможностей для продолжения войны с усилением наступательного эффекта. Хотя он об этом и заявляет, говорить о реальном наступательном потенциале невозможно, поскольку под этим нет экономической системы — она в России отсутствует как таковая.
Россия оказалась по ту сторону глобального цивилизационного и экономического скачка. Этот скачок сейчас происходит с первой космической скоростью: применение в войне боевого ИИ и появление целого ряда принципиально иных технологических видов оружия, которые невозможно контролировать на территории противника, для РФ недостижимы. Россия осталась в прошлом, и перед ней стоит стена, преодолеть которую будет чрезвычайно трудно. Даже после завершения войны понадобятся десятки лет, чтобы пройти этот путь и догнать хотя бы более слабые страны. Каждое государство, которое сегодня сотрудничает с западными центрами новой гонки вооружений, получает чрезвычайно быстрые и эффективные способы ведения войны. Неслучайно европейские технологические компании требуют от Урсулы фон дер Ляйен коренным образом изменить политику ЕС в этом направлении и допустить их к управлению процессами в Евросоюзе — по аналогии с тем, как это произошло в США, чтобы избежать кризиса диспропорционального развития.
Поэтому Россия явно проигрывает именно в этой экономической составляющей войны, и это может стать основой для реальных мирных переговоров. Однако на данном этапе они не могут преследовать ту цель, которую провозглашают украинские политические власти, говоря о «справедливом и долгосрочном мире». Эта цель пока оторвана от реального положения дел на войне, в котором мы находимся.
— А какова же тогда должна быть настоящая, реалистичная цель для Украины, нашего народа, власти и главы государства на данном этапе?
— Сегодня нужно ставить целью не просто возвращение оккупированных Россией территорий в границы 1991 года, а гораздо больше. Это должен быть новый протокол целей, новый набор задач: начиная с восстановления украинской государственности и заканчивая новой экономической стратегией развития, в которой доминирование сырьевой модели будет заменено на высокотехнологичную. И тогда исчезнут дискуссии о том, сколько в Украине миллионов гектаров черноземов — 40 миллионов пахотных земель или 22 миллиона, как это есть в реальности. Тогда не придется говорить, что ЕС, Польша, Венгрия, Румыния или Болгария окажутся под давлением украинских аграриев.
Нам нужно коренным образом изменить модель, определяющую третий фактор победы — модель идеологии. С точки зрения идеологии она пока остается тёмной, неясной стороной украинской политики. Если экономическая составляющая понятна благодаря Западу и эффективности молодых, талантливых украинских военных и технологических лидеров вроде Федорова и других, то с идеологией ясности нет. Какова идеология украинской войны? Если это освободительная война, то в чём её глубинная суть?
Зеленский нанес сильный удар по этой теме, что привело к искусственному кризису в отношениях с Польшей, сфабрикованному националистами вроде Ярослава Качиньского и Кароля Навроцкого. Но не пережив этот кризис, мы не сможем определить истинную идею украинского государства. Идею, основанную на преемственности исторической освободительной борьбы, когда Украина всегда стремилась к созданию собственной государственности, но не могла её удержать именно потому, что очередные приказы из Москвы или Варшавы не давали украинцам почувствовать себя полностью независимой и самодостаточной нацией.